VII Международный джазовый фестиваль "Тёmkin jazz"
10 - 12 апреля 2019 г.

Купить билет
  • Из мемуаров Дмитрия Тёмкина

     Опубликовано: 4-02-2013, 10:46  Комментариев: (0)
    Бродячая собака

    Из мемуаров Дмитрия ТёмкинаЛюбимым местом санкт-петербургской богемы было заведение «Бродячая собака». Это было художественное кафе, располагавшееся в подвале одного из домов на берегу Невы. На стенах там висели картины, некоторые из них были написаны лучшими художниками России. Туда ходили не за роскошью и шампанским – там подавалось дешевое кавказское вино, водка и бутерброды. Они стоили копейки, а иногда их можно было получить и бесплатно – все зависело от Совы.

    Хозяевами заведения были Вера Пронина и ее муж. Муж был ничем не примечательным приятным человеком, но более я сказать о нем ничего не могу. Совой мы звали Веру за ее большие глаза. На лице у нее постоянно были румяна, на руках – кольца и браслеты. Она постоянно выглядела так, как будто собралась на маскарад, но ее глаза умели распознавать талант. Она очень четко могла сказать, насколько талантлив тот или иной художник, поэт, музыкант или танцор.

    В кафе было два вида посетителей: первые – это люди из мира искусства, постоянно обсуждавшие новые формы, спорившие о цветах и мелодике, делившиеся новыми сплетнями, они пели, танцевали и ругались; вторых называли «фармацевтами». Это были богатые представители среднего класса, приходившие посмотреть на богему. Собственно, в экономическом отношении, на них кафе и держалось. Обычно, счет, который выставляла им Сова, был так же велик, как и ее глаза; что же касается богемы, то у нее был кредит, поскольку очень часто они не могли платить по счетам.

    Жизнь в кафе начиналась ближе к ночи. Открывалась «Собака» вечером, но считалось шиком появиться там к полуночи. Часто «фармацевты» приезжали туда после театрального или оперного представления, во фраках, в то время как художники приходили в совершенно невообразимых одеяниях.

    Именно там, в «Бродячей собаке», я наблюдал демонстрацию самых элегантных манер. Даже в самых подробных книгах по этикету или в каких-нибудь сентиментальных романах о благородных кавалерах подобного было не найти.

    Например, среди посетителей был один очень известный художник, придерживавшийся старомодных манер. Никто не мог превзойти его в том, как целовать руку даме. К сожалению, у него был сифилис, об этом все знали. И он, выражая даме свое восхищение, покрывал ее руку свежим белым платком, прежде чем поцеловать.

    «Бродячая собака» была тем, что называют avant-garde. Нас очень живо интересовали парижские веяния: в живописи это был кубизм, в литературе – верлибр. А музыка? Сегодня Clair de Lune можно услышать повсеместно: по радио, в ресторане, даже в джазовой обработке. Но тогда в России Дебюсси считался самым спорным из модернистов. В «Бродячей собаке» очень часто играли его пьесы для фортепьяно.

    В консерватории на модернизм смотрели с неодобрением – особенно его не любил Глазунов. Сам он начинал свою карьеру под сильным влиянием Мусоргского и Римского-Корсакова, но позже встал на классические позиции. К Дебюсси он относился с особенной неприязнью, считая его музыку сумрачной и невротичной, а его инновации – рассчитанными на то чтобы шокировать слушателей. Если Глазунову случалось попасть на концерт, где исполнялся Дебюсси, то он просто вставал и уходил. При этом, как человек вежливый, он старался сделать свой уход незаметным, но при его огромной фигуре это было невозможно. И горе было тому студенту, который дерзнул вставить в свое сочинение увеличенные гармонии в стиле Дебюсси.

    Излишне говорить, что в «Бродячей собаке» он никогда не бывал – для него это было ниже собственного достоинства, ну и его художественные принципы также не позволяли там появляться.

    На самом деле это было конечно заведение, рассчитанное больше на художников и поэтов, чем на музыкантов. Мало кто из Консерватории заглядывал туда; меня привел в «Бродячую собаку» один знакомый художник. Я зажил двойной жизнью – ночи я проводил в «Бродячей собаке», а с утра являлся в Консерваторию. Я был молод, и меня интересовало всё – и старое и новое.

    Как-то раз я сидел за пианино, играя этюд Шопена. (Сова разглядела во мне достаточно таланта, чтобы я мог оплачивать свои счета, иногда выступая в качестве официального пианиста заведения). Когда я наконец закончил, меня подозвал один художник. Он недавно вернулся из Парижа, рисовал в манере кубизма и выделялся своим одиночеством – он никогда не пил, ни водку, ни вино. Когда я подсел к нему, он попросил:

    - Сыграй для меня.

    - Что?

    - Этот этюд.

    - Но я же только что его сыграл.

    - Сыграй здесь.

    - Где?

    - На столе.

    Это была странная просьба, но я ее исполнил. Я отстучал пальцами по резонирующей столешнице сложный ритм этюда. Он слушал с одобрением. В то время итальянский футурист Маринетти изумлял публику своими идеями о симфониях шума. Я же сыграл шумовой этюд, что, наверное, удивило бы Шопена, но привело бы в ярость Глазунова.

    В «Бродячей собаке» старая богема любила рассказывать истории о прежних временах и великих людях, с которыми они были знакомы. Говорили о печальной судьбе Мусоргского; когда-то автор «Бориса Годунова» был блестящим офицером в одном из самых престижных полков императорской армии – гвардейском Преображенском. Когда он был еще кадетом, его наставник категорически запрещал будущим офицерам пить водку и возвращаться пешком – офицер, говорил он, должен упиваться только шампанским и возвращаться в экипаже. К сожалению Мусоргский под конец жизни опустился и закончил свои дни алкоголиком.

    Рассказывали также и о Бородине, который был не только композитором, автором оперы «Князь Игорь», но и ученым, профессором химии в медицинском университете Санкт-Петербурга. Он был одним из самых рассеянных людей – он прекрасно помнил все что касалось нот или реактивов, но и только. Как-то раз он устроил у себя роскошный прием. От этого приема все были в восторге, и он в том числе. Но через какое-то время ему стало скучно, и он решил отправиться домой – он попросту забыл, что прием проводится у него дома.

    Среди посетителей «Бродячей собаки» были люди, сыгравшие большую роль в развитии современного русского искусства. Например, туда захаживал Мейерхольд, который после большевистской революции стал одним из театральных гениев СССР. В те дни он считался выдающимся дирижером сцены, полным новых идей о том, как ставить пьесы, балет и оперу.

    Отдельно там выделялся и Маяковский, позже ставший главным коммунистическим поэтом. Маяковский был полной противоположностью бледным эстетам, писавшим стихи – это был высокий, мощный, крепко сбитый человек, с грубыми, но приятными чертами лица; кто-то однажды язвительно заметил, что его лицо будто вырублено топором. Он напоминал Петра I; манеры его были невыносимы, речь громкая и бесцеремонная, он всегда со всеми спорил, по любому поводу, яростно отстаивая свое мнение. Он всегда нападал на «фармацевтов», потрясая революционными лозунгами и угрожая им пришествием социализма в Россию; их класс, как он заявлял, будет полностью сметен с лица земли. Его считали сумасшедшим.

    Сова питала к нему отвращение, называя его мужиком и грубияном, кем он в сущности и являлся, но в то же время считала его талантом и привечала. Пил он много, денег у него никогда не было, и он не платил по счетам.

    Он был футуристом, в те дни футуризм был чем-то новым и неведомым; Маяковский принадлежал к кружку поэтов, выступивших с манифестом «Пощечина общественному вкусу». Под влиянием Маринетти они призывали к разрушению всей предшествующей культуры. Особенно он любил поносить Пушкина, величайшего из русских поэтов. Это было слишком даже для завсегдатаев «Собаки», но спорить с ним не любили – он постоянно огрызался.

    Как-то я с ним говорил в течение часа – более правильным будет сказать, что я все это время его слушал. Моим словам он не уделял внимания, вместо этого он безапелляционно судил о музыке – как, впрочем, и обо всем. К Глазунову и Консерватории он испытывал исключительное презрение. Он был враждебно настроен ко всему, но говорить стихами для него было естественным. Я бы сказал, его уста были ядовиты, но из них лилась поэзия.

    Он были имажинистом – и какие образы он при этом создавал! Одно из его стихотворений называлось просто невероятно – «Облако в штанах».

    Его необычность приветствовалась интеллектуалами в «Бродячей собаке», но «фармацевты» над ним смеялись. Он был типичным футуристом, для которого главным было шокировать публику, но в то же время, в нем чувствовалась естественная мощь и магия настоящего поэта. В то время когда мы были знакомы, его мало кто знал, но после революции он достиг невиданных высот.

    Противоположностью Маяковскому был поэт Александр Блок, скромный человек, всегда говоривший тихо, если вообще говоривший. Он был символистом, Боура в своей книге «Наследие символизма» приводит о нем такие строки: «Как никакой другой русский или европейский поэт своего времени, Блок производил впечатление литературной одаренности».

    Именно в «Бродячей собаке» я подружился с Прокофьевым, который начинал свое восхождение к вершинам мировой славы. Высокий худой блондин, он держался холодно, а улыбка его играла сарказмом. Он мало говорил, но если раскрывал рот, то как правило, для того, чтобы кого-нибудь высмеять. В то время как все восхищались модернизмом Дебюсси, Прокофьев язвительно фыркал в его адрес, как и в адрес классической музыки в общем – хотя при этом боготворил Моцарта. Он даже одевался вызывающе: он носил странные английские костюмы, с коричневыми и красными полосками. Вероятно он знал, что выглядит в них как чучело и специально старался подчеркнуть это.

    Я отлично помнил те времена, когда он смотрел на меня свысока – на жалкого студентика, бесконечно репетировавшего сонату Гайдна. Но я никогда не напоминал ему об этом – по той причине, что боялся, что он начнет это снова.

    Прокофьев был enfant terrible Консерватории. Еще студентом он начал писать сочинения, пронизанные дикими ритмами, дисгармонией и мелодиями, напоминавшими стальную проволоку. Глазунов приходил от этого в бешенство. Если Дебюсси для него был слишком современен, то Прокофьев – безбожно футуристичен. Но как-то раз Глазунов его поощрил, правда не совсем обычно.

    В Консерватории был устроен концерт, на котором студенты исполняли музыку разных эпох, иллюстрируя так сказать историю музыки композициями, характерными для того или иного времени. Один студент выступал в облачении XVIII века, играя Моцарта или Гайдна. Другой вышел на сцену в костюме из La Boheme, исполнив Шуберта и Шопена. Завершалось это представлением современной музыки, которую исполнитель играл в современной одежде. Будучи главой Консерватории, Глазунов эту честь предоставил Прокофьеву. Даже если ему резали слух современные ритмы, Глазунов умел ценить талант.

    Концертный зал Консерватории был заполнен высокопоставленными гостями. На сцене сидели профессора, в партере – аристократия и богатая буржуазия, а на галерке – студенты. От Прокофьева ожидали, что он придет в строгом формальном костюме – вместо этого, он как обычно появился в своей нелепой полосатой одежде английского кроя. Аудитория была в шоке. Когда он заиграл одно из своих современных сочинений, то многим захотелось заткнуть уши.

    Он написал его в крайне экспрессивной манере, и соответственно его и исполнил. Как пианист, он обладал виртуозной техникой – казалось, что у него стальные руки. Его стиль отличался безукоризненной четкостью и ритмом. Свою композицию он играл как будто забивал гвоздь.

    Ну и как же приняли его выступление? Профессора на сцене, казалось, окаменели. Элита сидела в молчании, и только с галерки неслись выкрики и свист. Худшую оценку своего выступления Прокофьев заслужил именно что от своих однокашников: во время выступления они откровенно веселились, а когда он закончил – разразились рёвом.

    Прокофьев встал, повернулся к галерке и состроил двумя руками «нос». После чего уселся обратно за фортепиано и сыграл увертюру к «Тангейзеру» в аранжировке Листа. Он исполнил ее с чудовищной громкостью, показав невероятную технику игры, порой вздымая высоко руки, в явной насмешке над аудиторией.

    Но как-то Прокофьев сумел отыграться за насмешки. Было объявлено, что на симфоническом концерте будет исполнена его «Скифская сюита». На следующее утро после концерта, в одной из ведущих газет Санкт-Петербурга появилась разгромная рецензия, подписанная одним из самых маститых критиков в России. Он предал проклятию сюиту в целом, ее композицию, исполнение, собственно автора и обозвал произведение «хриплым уродством, не предназначенным для человеческого уха».

    В ответ Прокофьев послал в газету письмо и на законных основаниях потребовал его публикации. В письме он коротко сообщил, что по техническим причинам, случившимся в ходе репетиции, исполнение отменили, и вместо «Скифской сюиты» в программу поставили другое произведение.

    Как выяснилось, этот выдающийся критик просто не пошел на концерт. Возможно он был знаком с произведением Прокофьева, что позволило ему написать подробную рецензию, но он забыл хорошее правило: прежде чем критиковать что-либо, неплохо бы увидеть это собственными глазами.

    Посреди зала в «Бродячей собаке» стоял огромный стол. Говорили, что на нем Анна Павлова как-то станцевала «Лебединое озеро» - кроме прыжков, разумеется. Сейчас она покоряла Европу; одновременно с ней Дягилев и его Русский балет с легендарным Нижинским ввел моду на русские танцы в западной Европе и в США.

    Часто в Бродячую собаку заглядывал Фокин, один из величайших танцоров своего времени, человек, без которого было немыслимо Императорское балетное училище. Именно он придал танцу более современную драматическую форму. Мы очень много слышали об Айседоре Дункан, выдающейся американке, пытавшейся возродить танец древней Греции. Несколькими годами раньше она выступала в Санкт-Петербурге и ее теории об экспрессии тела сильно повлияли на развитие русского балета.

    Императорское балетное училище было одним из самых известных учебных заведений Санкт-Петербурга. Любопытно, публика всегда считала нас, студентов Консерватории, кавалерами учениц из училища. На самом же деле, такое счастье нам было недоступно. Это была другая часть города, и нас туда не очень приглашали. Училище мог навещать кто-нибудь из великих князей и иметь в любовницах приму-балерину, но нам, коллегам по творчеству, доставались только билеты на балет со скидкой.

    В своих спорах в «Бродячей собаке» мы обсуждали новые странные формы танца: приплясывания африканских племен или змеиные движения индийских храмовых танцовщиц. Звучали даже идеи о некоем кубическом балете, с танцующими параллелограммами.

    В «Бродячей собаке», этом аналоге Левого берега Парижа, мы получали образование приправленное смехом и сумасбродством. Мы узнавали новые, современные идеи, нововведения и эксперименты, приходившие с Запада. Однако петербургский авангард был пропитан настроениями старой России. Это были времена русского духа, темного, загадочного, насыщенного и звучного. В «Бродячей собаке» не было конца меланхоличным размышлениям, ночным застольным беседам, мрачному философствованию и непрекращающемуся поиску ответа на вечный вопрос – почему: "Вот яблоко. Почему оно должно быть яблоком? Почему оно не может быть чем-то другим?".

    Источник: http://tiomkin.livejournal.com/691185.html

    [related-news]

    Другие новости на эту тему:

      {related-news}
    [/related-news]

    Информация

    Комментировать статьи на нашем сайте возможно только в течении 1 дней со дня публикации.
  •